Круг

НОЧЬ. КОМНАТА

Отец умер вчера. Я сижу за столом. Передо мной тетрадь. Свет от лампы. На комоде фотография. Отец.

В руке ручка. Пишу медленно. Останавливаюсь. Смотрю на фотографию. Смотрю на тени.

За дверью тихо. Мать не заходит. Я слышу, как она ходит на кухне. Шаги медленные.

Я не плакал. Когда узнал. Не плакал и сейчас. В груди сухо.

Тетрадь открыта. Листы белые.

Он лежал в морге. Я стоял долго. Лицо чужое.

Ты горел в той машине. И не вышел из огня. И всё равно поехал на Север. Купил нам дом.

Но он не всегда был смурным.

Он возил меня в садик на велосипеде. Я сидел сзади, выглядывая из-за спины. Ветер бил в лицо.

Он рисовал мне животных. Лучше всего получилась коза.

Он смеялся с соседом. Я слышал из-за забора. Смех был громкий, незнакомый.

Потом всё ушло.

Отхожу. Выхожу.

Дверь закрывается. Отец остаётся один.

— ПЕРВЫЙ СТЫД

Детский садик. Мне лет пять. Девочка тащит меня под стол. Снимает трусики. Показывает мне себя. Потом помогает приспустить мои. Смотрит. Неожиданно целует туда. Ниже живота. Мне не неприятно. Любопытно.

Клеёнчатая скатерть приподнимается. Лицо воспитательницы.

— Ты что это удумал! В срам целуют друг друга. Стыдоба!

Мы стоим перед всеми. Кто-то смеётся. Кто-то испуган.

— Всё расскажу вашим родителям!

Девочка всхлипывает. Я смотрю в пол на узоры круглого ковра.

По пути из садика отец сердито молчал. Ругаться начал дома. Я стоял в углу у окна. Мать сидела сбоку, сжавшись в стул.

— Бессовестный! Целовать женскую письку. Тьфу! Неликвиды!

Мать поёжилась.

— Будешь сама его теперь отводить и забирать!

До этого я не знал, что такое стыд.

— МЕДИЦИНСКИЙ КАБИНЕТ

Середина осени. Родители забирают меня из школы. Вместе. Обычно вместе они меня не забирали.

Мы едем не к дому.

— Куда?

— В цирк. Только зайдём ненадолго в одно место.

Одним местом оказалась клиника.

Меня усадили в кресло. Пристегнули.

Мне страшно.

Родители остались за дверью.

Врач и медсестра начинают что-то делать у меня в горле.

Я ору.

Мне больно и страшно.

Я кричу, что мой папа миллионер.

Я плачу.

Это длится долго.

Когда выхожу, мать бросается ко мне. Начинает объяснять, что так было необходимо. Им пришлось соврать. Иначе бы я не пошёл. Или капризничал.

Отец старался не смотреть мне в глаза.

— ПЕРВЫЙ ОБМАН

Первый класс. Продлёнка. Осенний вечер. Листья вдоль забора мокрые. Иду, бесцельно их пиная, и вижу купюру — десять рублей. Больше железного рубля я ничего в руках не держал. Сердце колотится.

Кто-то уже рассказал учительнице. Через минуту моя влажная, красная купюра с профилем дедушки Ленина у неё в руке.

— Отдадим деньги в милицию. Или в фонд мира. Ты правильно сделал, что отдал.

В её словах есть что-то, чему всё внутри меня сопротивляется. Она кладёт деньги в сумочку. Идёт к крыльцу.

Дома рассказываю. Мама искренне почувствовала. Отец прервал её, будто выключил газ.

— Себе она их забрала, дурачок! При зарплате в семьдесят червонец — нормальная прибавка.

Мне стало больно. Больнее, чем когда выпустил купюру из рук.

— ПЕРВАЯ КРАЖА

Мне лет восемь. Играю с конструктором. Родители в соседней комнате. На столе мамин кошелёк. Открываю. Три купюры — пять, три, один рубль. И мелочь.

Неделю меня преследует мечта — набор почтовых марок. Стоит 79 копеек. Беру рубль. Кладу в карман. Угрызений нет. Есть образ марок за витриной киоска Союзпечати.

Покупаю марки. Бегу домой окрылённый.

Через час мать видит пропажу.

— Иди и отнеси их назад. И без того, что украл, можешь не возвращаться.

Я хожу кругами вокруг киоска. Потом рассказываю продавщице. Она смотрит на марки.

— Марки шли блоком. След от пальца на одной. Не могу принять.

Посторонний мужчина обратил внимание. Спросил. Я рассказал. Он протянул рубль.

— Оставь марки себе. Как напоминание.

Дома отдал рубль. Отец обронил:

— Зря. Нужно было, чтоб запомнил.

Марки лежали в альбоме. В школу не понёс.

— МОРОЖЕНОЕ

Мне одиннадцать. Жара. Купил три мороженых. На все деньги, что дала мать.

Навстречу двое старших.

— Дай одно. Мы по кусочку. Одно укусим и всё.

Они выше. Не бьют. Просто ждут.

Не могу убежать. Не хочу отдавать.

Разжимаю руку.

Мороженое падает в песок. Все три. Разом.

— Ты чего? Мы бы одно укусили и всё.

Молчу. Смотрю на мороженое в песке. Тает.

— Псих.

Уходят. Я сажусь рядом. Сижу долго.

Во дворе росла берёза. Осенью золотая.

Потом облетала за день.

Сначала шумит. Потом лежит.

— КРЕСТИК

Мне девять. Мать утюжит рубашку. Я стою перед зеркалом. На тумбочке открытая шкатулка. В ней крестик.

— А если надеть?

— В школу нельзя. Увидят — заругают.

— Странно. Если это Бог, чего Ему бояться?

Мать замирает. Убирает шкатулку в ящик.

В школе говорят про опиум для народа. Касаюсь груди. Под рубашкой ничего.

Мне десять. Дома никого. Открываю ящик. Крестик на месте. Беру в ладонь. Кладу обратно.

Мне двенадцать. Ночь. Одна рука под одеялом. Пальцы другой натыкаются на крестик. Забрасываю цепочку на спину. Чтобы не касаться.

Утром мать осторожно снимает крестик. Кладёт на тумбочку. Я не сплю. Глаза закрыты.

Тру грудь. Пусто. Крестик не надеваю. Убираю в ящик.

Мне тринадцать. Подвал. Пластиковый стаканчик с портвейном.

— Пей как воду. Главное, чтобы провалилась.

Пью. Через несколько минут выбегаю. Тошнит.

Если Бог есть, чего Ему бояться?

Я так и не получил ответа.

— ДРУГ. КРЫША

Мне четырнадцать. Вечер. Сидим на крыше. Ноги свешены вниз.

Молчим.

Он достаёт сигареты. Протягивает. Беру. Закуриваем.

Слов не нужно.

— ДРУГ

Позже он приносил продукты. Ставил пакет у двери.

— Денег не дам. Не проси. Вот тебе на неделю.

— Зачем ты мне помогаешь?

Он смотрел в окно.

— Ты тоже мне в чём-то помогаешь.

— В чём?

— Я так и не понял.

Я думал: собаку любить легко. Она просто ждёт.

А с людьми трудно. Особенно с теми, кто не уходит.

— ПОБЕГ

Мне четырнадцать. Подъезд. Стою на стрёме. Двое перерезают цепь ножовкой. Велосипед почти новый. Сердце колотится. Не от страха. От азарта.

Парк аттракционов. Солнечный день. Крестик поверх майки с надписью Slayer. Хохот. Пиво. Мороженое. Я громче всех.

Кабинет инспектора. Женщина, похожая на мать.

— Распишись. Направление на завод. Малолетка, но возьмут.

— Ты чудом проскочил. Лучше на завод.

Вечер. Кусты сирени. Девушка. Тянется поцеловать. Пальцем задевает цепочку. Сдёргиваю крестик. Кладу в карман. Целуемся.

Завод. Мне пятнадцать. Мужики. Стаканы. Наливают наравне.

— Ну ты даёшь, парень! Наш человек!

Пью. Морщусь. Снова наливают.

День получки. Мужики выходят. Их ждут.

Я стою у проходной. Один. Достаю крестик. Верчу в пальцах. Убираю. Закуриваю. Иду в другую сторону.

Мне семнадцать. Собираю сумку. Отец в дверях.

— Вали. Только обратно не приползай.

— И не собирался.

Мать протягивает свёрток. Беру, не глядя.

Открываю ящик. Сигареты. Блокнот. Крестик. Кладу в карман. Ухожу.

Думал — навсегда.

— ПАДЕНИЕ

Мне двадцать три.

Я пьяный. С деньгами в кармане. Лез на высокое дерево. Чтобы никто не достал.

Заснул.

Сорвался.

Упал спиной на железную ограду.

Удар.

Темнота.

— БОЛЬНИЦА

Палата. Я лежу. Низ туловища не отвечает.

Рядом сосед. Потухшее лицо.

— Жена вчера приходила. Сказала — подала на развод. Я три месяца здесь. Ей нужен муж, а не половина человека. Детей не будет. Ничего не будет.

Он отворачивается к стене.

— А ты встанешь. Врачи сказали — динамика положительная. Ты везучий. Ты это понимаешь?

Я закрываю глаза.

— ДЕВУШКА

Вечер. Она пришла. Принесла апельсины и бритвенный станок.

Садится рядом. Намыливает щёки.

— Ну что? Опять лезвие тупое?

— Нормально.

Она осторожно водит станком. Потом вытирает лицо полотенцем.

Я не благодарю. Просто смотрю.

Она везёт мою кровать в душевую. Закрывает дверь.

— Ну как ты?

— Никак. Лежу.

— А я не про ноги.

Наклоняется. Целует.

Я отвечаю.

Она помогает мне. Осторожно. Медленно.

Потом ложится рядом.

— Вот видишь. Всё осталось так же.

Я молчу. Она гладит по голове.

Я закрываю глаза.

— КОСТЫЛИ

Мне двадцать четыре. Я снова ходил.

Врачи сделали четыре операции.

Я снова ходил — и шёл в ночник.

Пакет с бутылками бьётся о костыль.

Спотыкаюсь. Падаю.

Бутылки звенят. Одна разбилась.

Лежу на асфальте.

Соседи поднимают. Тащат домой.

Я не сопротивляюсь.

— РАССТАВАНИЕ

Она стоит у окна.

— Я пить начал.

— Я знаю.

— Тебе лучше уйти.

— Почему ты решаешь за меня?

— Потому что я знаю, чем это кончится. Я калека. Мне дали отсрочку. Я не выздоровел.

— Ты ходишь. Ты встал.

— Я не про ноги.

— Я тебе показала — ты целый.

— А я тебе не поверил.

Она смотрит на меня. Ждёт.

Я молчу.

— И что теперь? Ты меня прогоняешь?

— Да.

— Почему?

— Потому что ждать, когда ты уйдёшь сама, — страшнее.

Она выходит. Дверь закрывается.

Я сижу неподвижно.

Потом закрываю лицо руками.

— ЛАВКА. ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ

Зима. Ночь. Парк. Сплю на лавке. Просыпаюсь без куртки. Без обуви. Руки красные.

Нащупываю крестик.

— Ну и где Ты был?

Срываю. Отшвыриваю в снег.

Утро. Ползаю в сугробе. Разгребаю снег руками. Нахожу. Сжимаю в кулаке. Надеваю.

Вытрезвитель. Ночь. Выкладываю карманы.

— Шнурки снять. Часы. Ремень. Крест тоже.

Снимаю крестик. Кладу поверх шнурков. Сержант уносит. Сижу без ремня. Без креста. Смотрю в пол.

Утро. Возвращают вещи. Вытряхиваю крестик. Верчу. Не надеваю. Сую в карман.

Иду через толпу. Люди смотрят сквозь.

— НОЧНИК. ПОМОЙКА

Утро. Пиво. Интернет.

Кто-нибудь хочет меня? Видимо, нет.

Вечер. У ночника. Рядом женщина. Дрожит.

— Полечи. С утра маюсь.

— А отсосёшь?

Кивает. Уходим.

Помойка. Копаюсь в контейнере. Банки. Провода. Руки грязные. Коробка из-под пиццы. Доедаю стоя.

Ночь. Отходняк. Колотит. В телевизоре фильм. Проститутка унижается за дозу.

Мысль: я бы тоже согласился. За стакан.

ЛТП. На год.

Лишение свободы.

Вина —
только в том,
что не умеешь жить.

Решётки. Барак.

Люди —
переломанные,
пережёванные жизнью.

Еда —
сечка.
Гнилая картошка.
Хлеб как пластилин.

Передачи от родителей.

Письма от матери.

Один опытный говорил:

— Я здесь семнадцатый раз.
За убийство меньше бы дали.
А тут за водку столько отсидеть.

Я слушал.

И про себя знал:

я же тоже не бросал.

Хотя звоночки давно звенели.

Не звоночки —
набат.

— УТКА

Мы жили полдня.

Она готовила утку по-пекински.

Свечи. Ужин.

Я сел за стол.

И ужаснулся.

Внутри не было благодарности.

Совсем.

Я не хотел есть.

Не хотел есть утку.

Не хотел улыбаться из-за свечей.

Даже секса не хотел.

И тогда я подумал:

— Зачем я с ней?

А она со мной?

Может, у неё есть чувство.

Может.

А мне как быть?

Я хорошо к ней отношусь.

Но иногда жаль,
что близких нельзя
просто выключить,
как телевизор,
когда они тебе
не очень нужны.

— ЦИРК

Когда-то я работал в цирке униформистом.

Расстилал ковёр на манеже.

Подавал артистам реквизит.

Однажды в понедельник,
когда в цирке выходной,
нас заставили ставить сеть вокруг манежа.

Обычно её ставят,
чтобы обезопасить зрителей
от хищников.

Мне сказали:

— Сегодня будет прогон.

— А что это?

— Сам узнаешь.

Видел льва,
который не выступает в номерах?

Это он после прогона стал ссаться.

Прогон был такой.

Животное выгоняли из клетки на арену.

Играл оркестр.
Горел свет.
Дрессировщик в костюме.

Всё как обычно.

Только зал без зрителей.

И дрессировщик
без команды,
без причины
начинал бить тигра
дюралевым прутом.

По морде.
По лапам.

Ходил следом
и хлестал.

И так всех тигров
и львов
по очереди.

Я спросил:

— А что будет с тем львом,
который стал ссаться?

— Если не отойдёт —
отдадут в какой-нибудь зоопарк.

ПСИХУШКА

Мне тридцать семь. Друг вызвал бригаду. Дверь взломали. Сидел в темноте. Костяшки сбиты.

Палата. Халат. Тапки.

Пожилой сидит напротив. Смотрит в одну точку.

Взгляд сквозь. Отсутствующий.

Закрываю глаза.

Отец сидит за диваном. Колени подтянуты. Смотрит в стену. Тот самый взгляд.

Открываю глаза. Смотрю на пожилого. С узнаванием.

Отец был птицей. Как я. Только не выбрался.

— РЕАБИЛИТАЦИЯ

Сижу в кругу. Приходят люди из АА. Слушаю. Руки скрещены.

Они не рассказывали ничего нового.

Но они были живыми. Трезвыми.

И я подумал: они смогли. Может, и я смогу.

Выхожу на крыльцо. Солнечный свет. Достаю сигарету. Не закуриваю.

Если расскажу кому-то моложе — он может остановиться.

— ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Просыпаюсь. Солнечный свет на стене. Руки не трясутся.

Смотрю на ладони.

Внутри тихо. Как будто в тёмной коробке затлел светляк.

Сижу. Не двигаюсь.

Это было моё третье посещение. С той ночи я не пил. Двадцать лет.

— МАТЬ. СУП

Мать приносила суп. Не каждый день. Но часто.

Ставила термос. Молчала.

Я не всегда мог есть. Но суп всегда был тёплый.

Я видел её седину. Она прятала её под платком.

Однажды заплакала. Беззвучно.

— Прости меня. Я не защитила тебя.

Я не обнимал.

Просто взял ложку. Начал есть.

— МАТЬ. МАРГАРИН

Пришёл сам. Сидим за столом. Она наливает чай.

— Мам. Почему ты с ним?

— После войны мне было семь. Мама пришла пешком. Десять километров. Принесла яблоки. Булку. И пачку. Сказала — масло.

— А я умела читать. Прочла: «Мар-га-рин». И увидела, как ей стыдно.

— Я тогда поняла. Иногда правда — просто боль.

Беру её руку. Кладу сверху свою.

— Понял.

— Ты не ответила. Почему он?

— У него инвалидность. Работать не мог. Поехал на Север. Заработал. На дом.

— Не знаю, любила ли. Знаю, что купил нам дом.

— Понял.

Встаю. К окну.

— Я не прощаю. Просто знаю.

Она кивает. Наливает остывший чай.

— СЫН

Сидим на скамейке. Сын смотрит в телефон. Я — на деревья.

— Ты просто человек, которого не было.

— Я знаю.

— Я не злюсь. Просто мне тридцать.

— Я не играю в хорошего отца. Просто хочу быть рядом.

— Ты странный.

— Я знаю.

Уходит. Я остаюсь.

— КОЧЕГАРКА. ПТИЦА

Мне пятьдесят. Сижу у стены кочегарки. Курю. В трубе — звук.

Птица бьётся. Крылья о жесть.

Лестницы нет. Инструментов нет.

Хочу уйти. Не встаю.

Я курил там весь день. Не потому что хотел. Потому что не хотел, чтобы она была одна.

К вечеру стихла.

Я не смог её спасти. Но я был там.

Ночью пишу. Смотрю на фотографию отца.

Когда сын звонил, а я не приехал, я просто налил.

— КЛАДБИЩЕ

Все, кто собрался, быстро прошли мимо гроба.

Я задержался на миг.

Положил отцу на грудь под ладонь свой крестик.

Глаза у матери были мокрые.

Погода на деревенском кладбище тоже.

Первые комья земли падали в яму громче.

Под конец был только звук шуфлей, вращающихся в песок:

— Шарк. Шарк.

Впереди виднелась хмурая, пустая дорога в деревню.

Я стою и смотрю.

— Кто первый?

Первым пошёл дождь.

— ФИНАЛ ПЕРВЫЙ. КУБА

Я купил билет. В один конец.

Деньги. Паспорт. Крестик.

Сначала было даже весело.

Такси. Вокзал. Юг.

Пил в поезде. Пил на море. Пил в съёмной комнате.

Думал: вот она, Куба.

Никто не знает. Никто не звонит.

Первые дни было похоже на свободу.

Потом стало всё равно.

Потом я перестал выходить.

Лежал на диване.

Бутылка. Телевизор. Бутылка.

Соседи не стучали.

Хозяйка не спрашивала.

Однажды я умер.

Нашли не сразу.

Диван. Моча. Запах.

Тело забрали.

Никто не плакал.

Потому что никто не знал,
что это я.

— ФИНАЛ ВТОРОЙ. ДОНОР

Я узнал, что можно отдать.

Сердце. Роговицу. Может, почку.

Смерть станет смыслом.

Не подвигом.
А просто —
кому-то пригодится.

Но я лежал, смотрел на солнце за окном и думал:
кому?

Начальник как-то сказал:

— Донора три года ждать на очереди.

У него дочь болеет.
С костным мозгом проблемы.

Но разве мне нравится начальник?

Разве я хочу,
чтобы моя смерть
продлила жизнь
его ребёнку?

Я не злой.
Но и не святой.

И снова,
как тогда в больнице,
поднялся стыд.

Сосед знал,
что хочет встать,
но не может.

А я встал.

И от этого
только больше стыда
и вопросов.

Кому отдать тело?

Тело —
единственное,
что у меня осталось.

И его
тоже
надо
кому-то
доверить.

Я сидел сжав руки в кулаки и смотрел в пол.

На полу лежала тень от крестовины окна.

Крестика уже не было.

Я отдал его отцу.

Но тень
снова ложилась крестом.

И я подумал:

а хозяин ли я телу?

В чём моя заслуга,
что тогда встал?

И кто я,
чтобы сейчас
раздавать себя
на запчасти?

ФИНАЛ ТРЕТИЙ. ЖИТЬ

Я встал.

Умылся.

Сварил кофе.

Вышел.

Купил хлеб.

Вернулся.

Сел у окна.

За окном шёл дождь.

Не сильный.
Просто дождь.

Я сидел и не думал.

Ни про Кубу.
Ни про органы.
Ни про начальника.

Просто смотрел.

Хлеб лежал на столе.

Чай остывал.

Вечером я снова лёг.

Утром снова встал.

Это был не счастливый день.

Но он был мой.

И я его
не прерывал.

— МЕЖДУ

—

—

—

Я не выбрал.

Я просто сидел.

В комнате.

С тетрадью.

И дождь
не спрашивал,
кто первый.
Он просто шёл.