Пустые декорации (Глава 2)

С тихим щелчком зажглись тусклые, мертвенно-жёлтые плафоны дежурного освещения. Алексей почувствовал мощнейший удар ледяного ветра. Сквозняк пробил нутро насквозь, вырвав огромный кусок чего-то тёплого. Чего-то живого.

С абсолютно ровным, безвольным лицом проводник позволил солдату просто уронить свою руку на стол. Глухой стук. Пассажиры разочарованно загудели, кто-то отпустил едкую шутку, но адресат её проигнорировал, даже не повернул головы. Размеренными движениями, как заведенный механизм, он поднялся, взял охапку чистого белья и двинулся по проходу. Это уже не они — изменение затронуло всех.

Пространство стремительно теряло глубину, словно объемный воздух плацкарта выкачивали насосом. Реальность схлопывалась, превращаясь в плоский чертёж.

Толстяк Анатолий, который только что заливисто хохотал, запрокинув голову, практически застыл в нелепой позе с разинутым ртом. Звук его смеха захлёбывался и зажёвывался шуршащей магнитофонной лентой. Лицо мужчины потеряло рельеф, кожа приобрела блёклый матовый оттенок, а весёлые морщинки вокруг глаз превратились в грубые, небрежно нацарапанные штрихи.

Такая же пустая оболочка сидела и напротив него. Румянец, украшавший щёки сестрицы, оказался размазанной краской, а ямочки былой красавицы и её манящий аромат вовсе пропали. У некоторых таких персонажей ещё улавливались рубленые движения, иные же просто раскачивались в такт ходу поезда, но были и совсем безжизненные статисты — постеры на стене, не иначе. Их выпирающие части тела, вроде руки с кружкой чая или выставленных ног в проходе, теперь выглядели плоскими картонными трафаретами.

Проводник шёл между этими рядами пластмассы и картона, неся в руках охапку чистого белья. Движения его были безупречны — автопилот работал без сбоев. Внутри него не было ни злости, ни обиды, только звенящее, стерильное «ничего».

Кто-то у окна дернулся и заговорил — звук его голоса долетал словно через слой ваты, плоский и зацикленный, как поцарапанный винил. Алексей улыбнулся нарисованной улыбкой, внутренний автомат безошибочно нашёл в памяти нужную фразу и незамедлительно выдал ответ. Муляж удовлетворился и замер.

Наконец проводник подошёл к нужному отсеку. Измотанные родители Дениски уже спали, а сам мальчик, зацепившись коленями за перекладину, опасно свисал вниз головой прямо в проход вагона. В его пластике больше не было детской гибкости — он раскачивался взад-вперед пугающе скованно, деревянно, словно его суставы намертво заклинило жесткими шарнирами.

— По-смо-три-те на ме-ня… — зазвучал голос Дениски. Звук шёл из хриплого, дешевого динамика в груди. Слова механически растягивались: — Дя-дя Лё-ша… ну по-смо-три… как я мо-гу…

Не обращая внимания, Алексей молча делал свою работу по смене постельного белья. В его глазах Дениска окончательно стал бездушным куском надоедливой пластмассы.

В этот момент поезд сильно тряхнуло на стыке рельсов. Сверху раздался сухой пластмассовый щелчок — колени куклы соскользнули с перекладины. Дениска полетел вниз головой и с глухим звуком поприветствовал жесткий пол прохода. Литая пластмасса не самортизировала — от удара лицо жутко вогнулось внутрь. Левый глаз и нос вдавились уродливой вмятиной. Из трещины в шее, сквозь фонящий, затухающий хрип динамика, со свистом вырвался затхлый воздух.

Манекены родственников тут же дернулись к кукле. Их пластмассовые лица исказились жуткой гримасой, превратившись в гротескные театральные маски с неестественно разинутыми ртами. Шарнирные головы со скрипом повернулись к проводнику. Из динамиков, перебивая друг друга, полетели зацикленные звуки. В плоском воздухе просьбы о помощи начинали проступать в бумажные полосы кардиограмм.

Алексей, не прерываясь, методично расправил складку на новой простыне. Натянул угол. Подвернул край под матрас. После чего развернулся, и его начищенный ботинок безучастно перешагнул через глянцевое лицо пластикового мальчика — и каблук, опускаясь, едва не раздавил нарисованный, широко раскрытый глаз.

На ровном лице проводника не дрогнул ни один мускул. Он продолжал монотонно двигаться вперед, погружаясь в абсолютное, леденящее безразличие к этому миру испорченных игрушек.

Бумажных пассажиров становилось всё больше, будто манекены со временем сами впечатывались в обшивку и начинали шуршать на ветру. По картонным декорациям вагона полз невидимый сквозняк, форточки начали захлопываться одна за другой. Те немногие сущности, что ещё сумели сохранить трехмерность, неосознанно поправляли воротники и тянулись к одеялам.

Инструкция требовала принести аптечку. Проводник монотонно двигался в сторону служебного купе, но на полпути его накрыл настоящий, подкожный ужас. Он испугался не поезда и не кукол. Алексей испугался себя — своего абсолютного, ледяного безразличия к разбитому ребенку, который совсем недавно казался ему живым.

«Почему я так поступаю? Это же неправильно…» — вяло пронеслось в уме.

Нужно было что-то делать, что-то чувствовать, но он не хочет. Не хочет! Не хочет ничего. От одной мысли, что придётся помогать — вымораживало.

Собственная мертвенность душила так, что хотелось не просто выть, а драть горло до изнеможения! Ломать и крошить всё на своём пути. Но в плоском мире это было невозможно. Накатила глухая, свинцовая апатия, лишившая его сил даже на то, чтобы просто бояться. Каждое движение давалось с трудом.

Из служебного купе он возвращался неторопливо, еле волоча ноги. Фигура отца, не в силах ждать, просто вырвала чемоданчик из обмякших рук и сама приступила к ремонту. Проводник не удивился такой реакции. Даже не взглянув на сломанного ребёнка, он безучастно развернулся и направился к себе.

В его голове в очередной раз, словно сквозь густой туман, лениво ползали липкие мысли. Что это? Проклятие поезда, за секунду высасывающее из людей жизнь? Или… это их истинный облик? Пассажиры — лишь безликие мимики, жуткие твари, маскирующиеся под людей? Неужели они… они не догадываются? Ведь он-то их видит…

Внутренний заряд стремился к нулю. Мозг отказывался служить, и тяжелые мысли вяло уплывали, оставляя после себя лишь забвение. Проводник зашёл в своё купе. Он запер дверь и в ту же секунду одежда с грохотом рухнула на пол.

А где-то там, на заднем фоне, кто-то монотонно и не переставая постукивал деревянной киянкой: тук-тук, тук-тук…